Интервью с ведущим немецким архитектором Хансом Коллхоффом, посвященное проблеме развития исторических центров городов.

Представляем интервью с ведущим немецким архитектором Хансом Коллхоффом, посвященное проблеме развития исторических центров городов – столь актуальной для Барнаула в наше время.

28 марта 2004
Ирина Шилова
Господин Коллхофф, вы недавно побывали в Москве. Это была ваша первая поездка в Россию? Каковы ваши впечатления?Ханс Коллхофф
Да, я впервые побывал в Москве, и мне там очень понравилось. К сожалению, я провел там всего один день — у меня было несколько деловых встреч и переговоров, поэтому видел только центр города, но он произвел на меня сильное впечатление. Особенно — обилие местного классицизма.И.Ш.
А что-нибудь из современной архитектуры вы для себя отметили?Х.К.
Я был в Москве только один день и, проезжая по городу, заметил несколько действительно гротескных построек.И.Ш.
Вы бы хотели что-нибудь построить в Москве?

Х.К.
Еще бы. Москва обладает потрясающей исторической городской субстанцией, и для меня было бы очень интересно здесь работать, развивать эту субстанцию дальше — используя тот опыт, которым мы сегодня располагаем.

И.Ш.
Можете ли вы сравнить ситуацию в Москве и Берлине?

Х.К.
У меня сложилось впечатление, что Москва переживает сейчас экономический подъем, который был характерен для Берлина десять лет назад. И это отличная предпосылка для реализации больших проектов, которые возможны только при наличии экономической и культурной динамики, которая сейчас явно ощущается в Москве.

И.Ш.
В Берлине почти все «большие проекты» последних лет уже реализованы. Что из этого вам нравится, что нет?

Х.К.
Можно сказать, в Берлине сейчас некое затишье. За последние годы было построено так много, что настало время на все это посмотреть и оценить критически. Я думаю, что в целом Берлин справился со всеми задачами, поставленными после падения Стены и объединения восточной и западной частей. Была предпринята попытка восстановить разрушенную историческую структуру города, и это очень ценно. Например, такой проект, как Потсдамер Плац, — это был не только экономический, но и градостроительный успех. Конечно, многое можно было бы сделать по-другому, и критиков, недовольных то одним, то другим, всегда хватает. Но я считаю, что Потсдамер Плац — в архитектурном, планировочном, градостроительном смысле — оптимальный проект, это лучшее из того, что сегодня возможно.

И.Ш. Вы постоянно разделяете градостроительный и архитектурный уровни. Например, по поводу заново отстроенной Ляйпцигер Плац вы сказали «в градостроительном плане — отлично, в архитектурном — время покажет». Считаете ли вы, что восстановление исторических городских структур — единственный верный путь современной архитектуры?

Х.К.
Почему надо отказываться от принципов, которые себя оправдали с течением времени? Модернизм попробовал открыть в этом отношении что-то новое, но все, что было изобретено, обернулось чудовищным провалом.

И.Ш.
Неужели все?

Х.К.
Без исключения. Не справляясь с проблемами города — слишком много шума, слишком много машин и выхлопных газов, -модернисты попытались создать городу альтернативу, призывая всех выехать «на зеленые луга». Жилые поселки были изначально альтернативой, но они не решили проблем самого города.

И.Ш.
А какое решение видите вы?

Х.К.
То, что сегодня происходит в Берлине, и есть решение — здесь воссоздается жилая среда в центре города. Хотя при современных экономических условиях это и нелегко.

И.Ш.
По-моему, большинство из того, что сегодня строится в Берлине, это офисные, а не жилые помещения. И ощущение жизни создается в основном туристами. Например, Фридрихштрассе после закрытия офисов и магазинов или по выходным выглядит абсолютно пустой.

Х.К.
Нет-нет, на Фридрихштрассе живут люди. Только пока недостаточно для того, чтобы это стало заметным. Сегодня любой крупный проект предусматривает 30% , иногда даже до 50% жилых площадей. Просто этих реальных 20-30% недостаточно для того, чтобы «оживить» центр. И если в магазинах на Фридрихштрассе пока еще не хватает покупателей, то причины тому не архитектурные и не градостроительные. Сегодня делается все возможное для того, чтобы в центр города вернулась жизнь, чтобы он стал притягательным для берлинцев. Ведь как выглядела Фридрихштрассе после падения Стены — это была пустыня, в которую добровольно никто и не ступал. Сегодня же это одна из привлекательнейших и оживленнейших улиц.

И.Ш.
Если это действительно была голая пустыня, почему застраивать ее надо было так однообразно — мощными, облицованными натуральным камнем блоками — ни одного деревца, ни одного сквера или детской площадки…

Х.К.
Кому нужна детская площадка в центре города?!

И.Ш.
Вы исключаете возможность того, что там может жить семья с детьми?

Х.К.
Все это абсолютно надуманно. Дети могут играть во внутреннем дворе или на улице. Нет никакой необходимости в детской площадке, состоящей из песочницы, дурацких качелей или нелепой горки.

И.Ш.
Видно, что вы далеки от социальных утопий…

Х.К.
Да, от социальных утопий я далек. Однако для меня очень важно социальное градостроительство и социально осознанная архитектура. Только это не означает непременно детскую площадку в центре города. Половина из того, что я в своей жизни построил, было «социальное» (муниципальное) жилье. Даже жилой комплекс на Вальтер-Беньямин Плац Ляйбниц-колоннады изначально проектировался как мунициальное жилье. Просто в процессе строительства государственное финансирование было приостановлено, и было принято решение выставить эти квартиры на продажу. Проблема в том, что уровень муниципльного жилья стал настолько высок и настолько приблизился к уровню жилья коммерческого, что город уже просто не может его себе позволить.

И.Ш.
Своим обликом Ляйбниц-колоннады спровоцировали много критики — строгие серые фасады с колоннадой и балюстрадами, они явно апеллируют к эстетике 30-х годов.

Комплекс Ляйбниц-колоннады, Берлин. 1993-2000

Комплекс Ляйбниц-колоннады, Берлин. 1993-2000

Х.К.
Ну да, многие возмущались: «Как можно сегодня возводить дом с колоннами?» Но есть огромное количество людей — преимущественно неархитекторов и неинтеллектуалов которым этот комплекс очень нравится и которые рады, что могут прогуливаться по изящной колоннаде, не переезжая при этом в Италию.

И.Ш.
Гитлеровский неоклассицизм до сих пор остается в Германии табуированной зоной. Вы, наверное, единственный, кто позволяет себе это игнорировать.

Х.К.
Нет, и я сознательно противостою такому мнению. Однако это не означает для меня отдаления от собственно архитектуры — только из-за того, что классические, ясные, самодостаточные формы скомпрометированы, и ни симметричная композиция, ни четкий кант больше невозможны, а признаются только изломанные формы. Я не могу смириться с тем, например, что такая фигура, как Шинкель, настолько скомпрометирована многочисленными подражаниями в 30-е годы, что и сегодня к его наследию нельзя обращаться. Я не могу этого признать. Потому что в таком случае Гитлер одержит большую победу, а я не могу этого допустить.

И.Ш.
В одном из своих выступлений вы сказали: «Присоединяюсь к коллеге Шинкелю». Кого еще из архитекторов вы причисляете к своим коллегам?

Х.К.
Всех архитекторов я считаю своими коллегами. Естественно, с разной долей предпочтения, это понятно. Но, конечно же, Шинкель относится к наиболее важным. А также — Мис ван дер Роэ и Салливан. Это самые «большие» мои коллеги.

И.Ш.
Ваши проекты всегда подписаны двумя именами — Ханса Коллхоффа и Хельги Тиммерманн. Как распределяются обязанности между вами и «коллегой Тиммерманн», являющейся одновременно и вашей спутницей жизни?

Х.К.
Не стану скрывать, что я — в силу моей преподавательской деятельности в Цюрихе — определяю все, что касается архитектурного решения проектов. Но мы, естественно, обсуждаем все вместе и ведем работу бюро на равных. Хотя, можно сказать, на протяжении долгого времени обязанности были поделены так, что Хельге Тиммерманн больше приходилось заниматься проектами уже на фазе их реализации. Но не думайте, что я сажусь за стол, делаю набросок и даю его дальше на разработку. Сначала мы все обсуждаем вместе с сотрудниками, потом все полномочия получает руководитель проекта, и он разрабатывает и ведет его дальше.

Бар Ньютон, Берлин, Шарлоттенштрассе 1997-1999

Бар Ньютон, Берлин, Шарлоттенштрассе 1997-1999

И.Ш.
Сколько сотрудников работает в вашем бюро?

Х.К.
В общей сложности — в берлинском бюро и в филиалах, в Швейцарии и Голландии -сорок пять.

И.Ш.
Где вы чувствуете себя лучше всего?

Х.К.
Лучше всего, наверное, в Берлине. Потому я и живу здесь. Мы снимаем квартиру в Шарлоттенбурге — в прекрасном старом доме с очень маленьким внутренним двором, в который изредка пробивается луч солнца. Но когда оно все-таки туда пробивается, особенно весной, когда расцветает каштан, там необыкновенно красиво. Поскольку я предпочитаю жить в центре города, построить себе там собственный дом я пока не могу.

И.Ш.
Над какими проектами вы работаете в настоящее время?

Х.К.
Мы строим жилые дома в Голландии, офисные помещения и министерство в Гааге, в Люцерне и Антверпене — жилые дома категории «люкс».

Вилла Герл. Берлин-Далем, фасад. 1997-2000

Вилла Герл. Берлин-Далем, фасад. 1997-2000

Вилла Герл. Берлин-Далем, интерьер. 1997-2000

Вилла Герл. Берлин-Далем, интерьер. 1997-2000

И.Ш.
Вы выиграли в начале 90-х конкурс на перепланировку и застройку главной площади Восточного Берлина -Александрплац. Ваш проект предполагал возведение десяти небоскребов над уже существующими зданиями 70-80-х годов. Будет ли этот проект реализован? В какой стадии он сейчас находится?

Х.К.
В настоящее время реализация проекта заморожена. Он ждет того времени, когда в Берлине обозначится новая экономическая динамика. Энергии начала 90-х хватило на Потсдамер Плац и Фридрих-штрассе, она уже ощутимо иссякает при восстановлении Ляйпцигер Плац. Но я убежден, что как только она вновь появится, следующий «большой» проект будет Александрплац. И я абсолютно уверен, что все 10 небоскребов действительно будут построены.

Проект новой застройки Александрплац. 1993

Проект новой застройки Александрплац. 1993

И.Ш.
Вы и стиль ваших построек всегда производите впечатление непоколебимой убежденности, последовательности и серьезности. Такие понятия, как «юмор», «ирония», «легкость» — не говоря уж о «легкомысленности» — вам абсолютно чужды?

Х.К.
Я считаю себя человеком, не обделенным чувством юмора. И в моей архитектуре тоже можно найти достаточно ироничные эпизоды — нужно только повнимательнее присмотреться. Однако я не признаю запрограммированной иронии или юмора как архитектурной концепции. Я бы даже назвал это, скорее, отсутствием концепции со склонностью к развлекательному переигрыванию. К сожалению, это встречается сегодня довольно часто, но я этого не признаю. Архитектура — дело серьезное, здесь нужно очень точно думать и рассчитывать. И только пройдя фазу самого точного расчета, можно приблизиться к черте, после которой можно действовать свободно и играючи.

И.Ш.
Вы любите говорить, что строите для вечности…

Х.К.
Да, мы строим дома для вечности. Хотя, конечно, никто наперед знать не может, сколько им суждено простоять. Но только это убеждение — предпосылка для настоящей архитектуры, которая обогащает коллективную память города. В строительной субстанции города сохраняются воспоминания, но они могут передаваться только тогда, когда здания строятся на века. Самое притягательное в европейских городах — это способность сохранять в себе воспоминания и позволять истории жить дальше. Думая об этом, и должен жить настоящий архитектор. Надо поддерживать ту жизнь города, которая в нем сохранена, и наполнять его новой жизнью. И принцип контрастности здесь вовсе не уместен. Нельзя сказать: «Это все старье, и мы сделаем теперь все по-другому, прогрессивно — из стали,стекла, неона — красное, синее, зеленое». Все должно происходить гораздо тоньше, потому что то, что я сегодня строю, не должно уступать по качеству тому, что было построено до меня. Это очень жесткий масштаб.

И.Ш.
С другой стороны, можно рассматривать город археологически — по слоям. И тогда каждый слой, в том числе и состоящий из стекла и неона, рассказывает о своем времени — не только о его техническом и культурном развитии, но и о состоянии общества, его интересах и предпочтениях, о моде, в конце концов.

Х.К.
Город не имеет ничего общего с понятием моды, даже если ее присутствие в городе и ощущается. Почему общество должно будет жить с бессмысленными строениями, которые кто-то бездумно построил, руководствуясь представлениями о моде и не желая обращаться к прошлому? Архитектуру нельзя выкинуть, как платье, которое сначала понравилось, но через полгода надоело, она постоянно перед глазами. Город и архитектура — это что-то совсем другое, они стремятся к безвременью. Представление об архитектуре как о чем-то, что создается в соответствии с настроением, индивидуализмом или безумием прогресса, себя изжило. По-моему, даже молодые люди сегодня это понимают.

И.Ш.
Вы противопоставляете себя модернизму второй половины XX века, а как вы относитесь к архитектурному авангарду первой его половины?

Х.К.
Если говорить о том, что полезного дали нам 20-е годы, то это, безусловно, будет не архитектурная форма. Скорее, это минимализм средств, социальный аспект. Проблема не собственно в 20-х, а в том, как они были восприняты и воспроизведены потом. Что из всего этого было включено в более поздний репертуар берлинской архитектуры — это жилые поселения, как, например, «Подкова» Бруно Таута. Но были и другие 20-е с настоящей городской архитектурой, о которых мало кто знает. Потому что они были не столь революционны, а лозунги авангарда действовали во внегородских поселениях намного более плакатно. В центре же города архитекторы по-прежнему ориентировались на соседние здания и на существующую градостроительную традицию.
В чем можно упрекнуть 20-е годы, так это в том, что их мощная пропаганда основывалась на очень небольшом количестве реально осуществленных проектов. Если говорить о Германии, то хватит пальцев одной руки — поселки в Берлине, Дамер-штоке, Карлсруэ и Вайсенхофе. С помощью этих нескольких примеров было поднято столько шума, как будто вся предыдущая история действительно перечеркивается и начинается отсчет нового времени. Никакое новое время не наступило. В больших городах продолжали строить так, как и раньше. И сегодня можно уверенно сказать: модернизм был чуть более чем сноска, примечание в истории архитектуры, которая развивалась дальше в традиционном русле и которая позволила ему лишь незначительно на себя повлиять. В крупных городах модернизм был вынужден приспосабливаться к традиционным типологиям и масштабу сложившейся застройки, и это мне кажется наиболее интересным. По-моему, это было бы неплохим завершением интервью для вашего журнала?

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *